Евреи, такие-сякие

Московская средняя школа номер 96 решила расширяться. И подфартило-то как! Неподалёку притулившийся детский садик закрылся. А домик остался. Школьный директор Костяева Людмила Павловна, женщина с весом в определённых кругах, уж как радовалась. Говорила: «Переведём, Евгений Серафимович, начальную школу туда, здесь всё отремонтируем. Кабинеты новые. Не покинете меня, а?»

- Как можно? – говорю.

Очень даже можно. Знает Людмила Павловна, что прихожу я на работу два раза в неделю больше из милости. За одни выходные книготорговлей зарабатываю гораздо больше, чем она мне выпишет за месяц. Другого не знает: я без школы за человека себя бы считать перестал. Или знает, только виду не подаёт?

«Вы уж не покидайте меня. Мужчин нет совсем. Лев Константинович уехал. Поругаться не с кем».

Это да, пятый год греет пузо Лев Константинович на Ближнем Востоке. Тоскуем мы без него.

С того разговора неделя прошла.

Захожу в школу. У порога хватает меня за рукав Людмила Павловна и к себе в кабинет манит.

- Что такое? – интересуюсь.

«Всё пропало! Всё пропало, Евгений Серафимович. Ничего у нас не выйдет!»

- Что, что такое?!

«Отобрали у нас наш садик!»

Ну, чисто, по Чехову.

- Кто отобрал?

«Евреи!»

Рехнулась, думаю, баба.

- А поподробней можно?

«Мне ещё в четверг говорили, что садик – наш. А за выходные всё переиначили. Теперь там еврейский сохнут жить будет».

Вздыхает.

«Ну, и бандиты, доложу я вам!»

- Кто? Евреи?

«Ой, Евгений Серафимович, скажу вам прямо: я всю жизнь думала, что евреи они, как вы со Львом Константиновичем – себе на уме, но порядочные. Я ж люблю вас, таких вот, как вы – евреев. А тут. Просто вертеп какой-то. Бандит на бандите. Сплошная Азия. Ни одного белого лица. Поговорить не с кем. Здоровенные все. Беспардонные. Да, вы хоть сами сходите».

А что? И схожу. Идти-то – одну сигарету.

Пару недель ленился. Но потом зашёл.

Заборчик. Калитка. Охрана. По какому делу изволите? По личному. Кто такой будете? Учитель, из местных. Фамилия ваша? Документики? Так, так. Что ж вы сразу не сказали? Проходите, пожалуйста.

Вежливые, однако, бандиты.

Но внутри мне стало яснее, что смутило Людмилу Павловну. Лица смуглые, бошки бритые и полное отсутствие природной, казалось бы, еврейской застенчивости. Я-то бывал в Израиле, знаю. А её, простую русскую женщину, напугало.

За пять минут меня трижды обхамили и записали – почти против воли – на курсы изучения языка. Плюс, конечно, снабдили брошюрой: как уехать из России, с любовью.

* * *

Через полгода примерно в тени иерусалимских олив мы курили со Львом Константиновичем синайскую марихуану, и я в лицах пересказывал ему разговор о злодейском сохнуте с любезной его сердцу Людмилой Павловной.

- Какая женщина нас любила! – восклицал Лев Константинович. – Какая женщина доверялась нам!