Фонтан героям Ханко


Дело было зимой 86-го. Мне – 22 года. Я – заочный аспирант в Ленинграде при каком-то горном заведении. Уже готов первый том стихотворений Иосифа Бродского – страниц 700 – отпечатанный в Москве на "Эрике" в пяти экземплярах. В Питер я приехал сдавать какие-то бумаги про мою диссертацию с непроизносимым названием и пополнять "Бродский архив".

Лирическое отступление. Зимний Питер – это почти всегда желание отлить. Прошел 100 метров от Московского вокзала, и желание это тут же дёргает тебя за штаны. Озираешься с тоской на вокзал и топаешь по Невскому в надежде найти заведение. Оставь надежду, гость столицы северной, из здания вокзала выходящий. Отлить тебе будет негде. Ты трижды проклянёшь свою интеллигентность, ты трижды свернёшь не туда, и лишь однажды тебе повезёт в чужой подворотне. Если повезёт.

Но вернёмся к Бродскому. Уж он-то знал, где можно отлить в Ленинграде.

У меня наличествовали фотоаппарат "Смена 8М" и три упаковки черно-белой плёнки 65. Черная кроличья шапка, черный вязаный шарф, черное пальто по колено, черные брюки, черные зимние ботинки. Москвич мало отличался от ленинградца. Особенно зимой. Тщательно отлив в общежитии Горного института, я пришёл к дому 22 на Фонтанке, где в марте 1964-го судили тунеядца Бродского. С одной целью – поснимать стены. То есть – без определенной цели. Дом 22 меня не впечатлил. И я стал снимать дома по-соседству, благо плёнки было. И тут случился казус.

Около дома 16 маячил молоденький милиционер. При царях в этом доме грелась тайная полиция, а при Советах – поселился городской суд. Милиционер показался мне симпатичным. Я зашёл сбоку – так, чтобы в кадр хотя бы краешком попал и он, и захудалый дом 22 – щёлкнул раз, щёлкнул два, щёлкнул три...

- Гражданин! – я не сразу понял, что это относится ко мне.
- Эй, гражданин! – я понял и машинально попятился.
- Эй, постойте, гражданин. Зачем это вы снимаете? – я прятал "Смену 8М" в черную кобуру и продолжил пятиться.
- Стой! – выкрикнул симпатичный милиционер. – Отдай плёнку!

И я побежал. Настолько бойко, насколько позволяла зимняя форма одежды. Милиционер свистнул и припустился следом. Я примерно знал, куда мне надо – мне было надо к дому Мурузи, на улице Пестеля. Мне хотелось еще поснимать Бродские стены.

Я бежал, уминая мокрый лениградский снег черными ботинками фабрики "Скороход", черная кобура фотоаппарата колотилась о черное пальто фабрики Клары Цеткин. Симатичный серый милиционер не отставал. Он чувствовал: интеллигент не уйдет. От одного из мостов отделился еще один товарищ в милицейской форме. И я понял: пора сдаваться.

Но тут вмешалась физиология. Разгоряченный организм сообщил голове, что немедленно хочет отлить. Эта нужда заставила меня прибавить темп. Я свернул в какую-то подворотню, пробежал дворами и оказался на открытом пространстве перед ним.

Прославленным поэтом фонтаном героям Ханко.

"Здесь должен быть фонтан, но он не бьет.
Однако сырость северная наша
освобождает власти от забот,
и жажды не испытывает чаша..."


Я спрыгнул в чашу, судорожно расстегнул три пуговицы на черных брюках фабрики "Большевичка", достал – и на выдохе, чуть не со стоном, начал отливать. Милиционеры добежали и остановились. Я отливал, они терпеливо и понимающе ждали. Я сказал им: "Сдаюсь". И улыбнулся. Они улыбнулись в ответ. Но "Смену 8М" отобрали, плёнку засветили и попросили пройти для оформления. Оформили "Нарушение общественного порядка". Я заплатил штраф, принёс квитанцию, получил свою "Смену" обратно и спросил у дежурного: "Где тут у вас туалет?" Дежурный заржал. Про москвича в фонтане знал уже весь участок.