Георгич

Георгий Георгиевич Лакнер – сын австрийского военнопленного. Или беглого коммуниста? Или просто залётного австрияка? Одно про него было известно точно: не был он ни евреем, ни немцем. А значит, повода для насмешек и издевательств не имелось.

Георг-Георгич был учителем физкультуры в средней 334-й школе города Москвы. Был бы он самым главным мужчиной в школе, кабы по соседству со спортзалом не царил в своих мастерских Лексей-Иваныч – боровик-трудовик.

Георгич был мал и сух. Пацаны подражали его походке – упругой и шустрой. К нему ходили "за мячиком", у него в зале оттягивались двоечники-изгнанники, его предмета боялись тщедушные отличники и отличницы.

Я Георгича не боялся.

Начиналось с осени. Белая майка – чёрные трусы. Разобрались по росту. Я – последний. Дети бегают по кругу, наступая друг другу на пятки, бранясь и пинаясь. Дети бегают по кругу – Георгич хлопает в ладоши. Один хлопок – остановиться. Снова хлопок – бежать. Два хлопка – развернуться и бежать в обратную сторону. Змейка то превращается в раздавленную гусеницу, то вытягивается снова.

Я последний. Хорошо – спешить некуда.

Вдруг удар в спину. Догнала меня змейка.

- Беги, Жень, не глазей! – кричит Георгич.

Что тут скажешь? Бегу.

Пока до гимнастики не дошло, шпыняли меня однокашники. Зато потом…

- Подтянуться можешь?
- Могу.
- Подтягивайся.
- А сколько?
- Сколько сможешь.
- А сколько надо?

Я мелкий – мне легко. Да и турник вижу не впервые. Класс считает. Георгич смотрит с усмешкой.

- Давай, Жень, не глазей.



Про Георгича говорили, что он "путается" со старшей пионервожатой. Но я-то знал, что Георгич "сохнет" по моей маме. Только мама на него – ноль внимания. А жаль.



Зима. Все – на лыжню. Терпеть не могу эти лыжи. Ноги мёрзнут, руки зябнут, слёзы леденеют.

- Толкайся, Жень, не глазей!

Что тут скажешь? Толкаюсь.

Финиш. Раздевалка. Пальцы ног горят, хоть плачь. Нельзя плакать.

Мама сказала: "Георгич говорит, что есть у тебя спортивная злость".



Физкультурники школьные – народ особый. Они не только оценки ставят. Они ещё значки и разряды дают. Юношеские.

И я свои разряды получил. Гордился страшно. Особенно вторым – по лыжам.



Двадцать лет прошло. Не стало мамы.

Прилетел в Москву – хоронить. Кто придумал гроб выставить в школьном дворе? Я кричал. Я просил: не надо. Но они всё без меня решили. Мне осталось только прийти.

Февраль. Лыжня вдоль школьного забора.

После похорон привели меня в школу. На третьем этаже столы стоят. Поминки. Какое дурацкое слово: поминки. И все на меня смотрят. И я на всех смотрю.

Выпили, не чокаясь, по первой. По второй. По третьей. Ожила публика, согрелась.

Вижу: Георгич. Маленький, сухой, седой весь.

Подхожу, присаживаюсь рядом: "Я вспоминаю Вас. Часто". Наливаем.

Мимо проходит бывшая старшая пионервожатая. Теперь, говорят, завуч.

- Ты бы не пил больше, Женя.

Смотрю на Георгича.

- Пей, Жень, не глазей.



Хлопни, Георгич, в ладоши. Побегу я. Пора.